Я не помню, когда начал «увлекаться Японией». Обычно эта расхожая фраза эквивалентна «я смотрю аниме», но у меня получилось как-то глубже забраться в дебри чужого образа мышления. Хотя, конечно, до изучения японского дело не дошло — это я оставил брату, довольствуясь переводной литературой хорошего пошиба.
Что странно, у нас плохих переводов с японского почти не бывает, а большинство книг вообще снабжено многостраничными комментариями (как например, Кодзики, где пояснения занимают места чуть ли не больше самого текста — сразу чувствуется, исторический документ). Зато и действительно интересных книг, не преумножающих досужих слухов, днем с огнем не сыщешь — любят люди собственные комплексы (или романтические фантазии) на «узкоглазых» переносить.
Самая популярная байка про японцев, сразу после преувеличенной их вежливости и всяческой склонности к извращениям, — то, что они трепетно относятся к своим традициям, умудряясь совмещать этот самый традиционный уклад с самыми современными достижениями, технологиями и образом жизни.
Так то оно так, но не совсем, по крайней мере, по тем наблюдениям, которые я смог вынести в силу своего скромного умишки. Действительно, они до сих пор с каким-то благовейным трепетом относятся к синтоистским обрядам, называют друг друга «-сан» и поголовно воображают себя самураями. Но все-таки эти проявления больше следствия истории и языка, чем какие-то достоверные факты о чуваках в «гетах», кимоно и при катанах, бродящих меж небоскребов.
И воспоминания переводчика-япониста еще раз укрепляют меня в осознании этого факта, заставляя вспоминать еще и главу из «Благородства поражения» Айвана Морриса, где как раз рассказывается о том, как маленькая отсталая страна вдруг начала превращаться в мирового лидера, выкидывая на свалку истории все традиционные устои, кроме тех, что относятся к социальной жизни.
А вот именно такие особенности — практически отсутствие понятия «я», замещаемое «коллективом», чествование героев, побежденных, но не сломленных после череды сокрушительных успехов, самопожертвование ради великого дела и императора, строгая социальная иерархия с чуть ли не прописанными правилами поведения и даже речи, прочие национальные бесы — и помогли стать Японии такой, какая она есть сейчас.
Легко расстаться с прошлым, возможно даже через унижение, но — ради будущего. Как-то так.
{6 комментариев}
Интуитивно понятных интерфейсов не существует.
Подвох кроется в самом слове „интуиция“, которое мы привыкли превозносить как что-то врожденное — вроде изящных пальчиков пианиста или слюноотделения при виде аппетитной окрошки (ням).
При том, что в возрасте, когда мы доставали своим родителям едва ли до колена, мир предметов делился на две категории — те, что можно потеребить в руках, и те, на которые можно попытаться забраться.
Потом, конечно, нас учат как это, писать сакральные символы с помощью писчих принадлежностей, зачем нужны ручки на дверях и как с помощью шайтан-коробки подняться на девятый этаж. И все равно, несмотря на многие года опыта обращения с разнообразными коробками и коробчонками, в какой-то момент в руки попадает коробка с самой настоящей лицензионной Вистой, на которую приходится потратить десять минут, чтобы добраться до заветного дисочка с голограммами. Несмотря на «человекоориентированную» поясняющую пиктограммку на самой коробке (на ней, правда, не нарисован треснувший от усилий пластик, но, наверное, просто забыли).
А уж скольких бабушек, бессмысленно тыркающихся у турникетов на электричку, я видел, когда их только установили — это и не сосчитать.
С распространением всякой электронщины (да на самом деле, еще в 90-ых годах) стали популярны шутки про блондинок и бухгалтерш, которые спрашивают, наклеивать ли марку на монитор, чтобы электронное письмо дошло до адресата, произойдет ли что-то с иконками на рабочем столе, если поменять у компьютера монитор. Которые удаляют программы, стирая ярлык на позорных виндах. Смеются, конечно, всезнающие человечки, которые когда-то сами беспомощно сжимали мышку в потных ладочшках, судорожно пытаясь понимать, что же происходит на голубом экране.
Но даже в «человекопонятных» интерфейсах от фруктовой компании, которые доводят до оргазма неокрепшую психику некоторых людей, оттого, что программу действительно можно удалить, стерев ярлычок, сам интерфейс не становится человекопонятным (без этих кавычек, разделяющих границу между иронией и действительностью).
Просто потому, что не бывает интуиции без опыта. Даже размещая элементы в самых ожиданных местах, надо сначала научить пользователя, где их все-таки ожидать.
Выступающие края окон, тени, объемность кнопок только добавляют логики в процесс понимания, не делая моментальным и кристально ясным прозрение «о, я могу это сделать!» Даже поясняющий текст может не сработать — просто потому, что его никто не будет читать.
Зато опыт работает и в другую сторону. Жмакал плоские кнопочки на современных микроволновках — значит способен понять, что и flat buttons в панели инструментов тоже нажимаются. После парочки оплат мобильника через терминал с айФоном уж точно справиться сумеешь (если найдешь, как его включать). Или, скажем, по долгу службы пришлось мне работать с электронным социальным регистром населения, написанным в виде кривого веб-приложения, с фреймами и менюшкой, теряющейся на фоне панели инструментов браузера — и ничего, глаза боятся, а руки делают.
Есть в модной науке «юзабилити» такие понятия как learnability и memorability — вот за них и надо держаться в первую очередь.
А не за мифическое соматхи от использования интерфейсов, освященных прикосновением дизайн-гуру.
{21 комментарий}
Какие-то 150 километров (и столько же обратно), чтобы очутиться совсем в другом мире.
{нет комментариев}
Как-то утомляет уже слушать восхваления до небес тех языков программирования, с которыми работают люди, их восхваляющие (а зачастую — и не знающих других языков). Складывается ощущение, что задача начинает зависеть от инструмента ее выполнения. И это недалеко от истины, если за дело берется такой фанатик, не признающий никаких альтернатив. Конечно, это скучно
{4 комментария}
«Как-то раз Фёдор Иванович Шаляпин ехал по своим делам на извозчике. А ямщик попался говорливый – рот не закрывается!
Ну и спрашивает Шаляпина:
– Барин? А барин? Чем, барин, занимаешься-то? Кем работаешь?
Шаляпин, стало быть, отвечает:
– Да я, любезный, понимаешь ли, пою.
Ямщик с разумением кивает:
– Понятно. Я, когда выпью, вот тоже пою. А работаешь-то кем?»
{отключены}
